Е. П. БЛАВАТСКАЯ
НОЧНЫЕ ВИДЕНИЯ
перевод - (C) Российское Теософское общество
ОКОЛДОВАННАЯ ЖИЗНЬ
Рассказ гусиного пера
ВВЕДЕНИЕ
Это было темной и холодной сентябрьской ночью 1884 года. Тяже-
лые сумерки опустились на улицы небольшого городка на берегу Рей-
на. Темнота могильным саваном покрыла тоскливое, ничем не приме-
чательное фабричное местечко. Большинство обитателей городка уже
давно отправились спать, чтобы дать отдых изнуренным дневным тру-
дом членам. В большом доме было тихо, на пустынных улицах тоже
царила тишина.
Я лежала на кровати, но, увы, не отдых, а болезнь приковала
меня к постели, с которой я не вставала уже несколько дней. В до-
ме было тихо, и можно было повторить вслед за Лонгфелло, что ти-
шина казалась почти слышимой. Я отчетливо слышала гул крови,
струившейся по моему больному телу с тем ровным пением, которое
знакомо каждому, кто привык внимательно слушать тишину. Я прислу-
шивалась до тех пор, пока в моем возбужденном воображении этот
звук не усилился до рева воды в отдаленном ущелье или грохота
мощного водопада... Затем внезапно звук изменился, и все усилива-
ющееся "пение" слилось с другим; более приятным звуком. Это был
тихий, поначалу почти неразличимый шепот. Он приближался и посте-
пенно усиливался, раздаваясь почти у самого уха. Так раздается
голос, доносящийся с другого берега голубого тихого озера, распо-
ложенного в одном из тех удивительно звонких ущелий, окруженных
снежными вершинами гор. В этих ущельях воздух настолько чист, что
слово, произнесенное в полумиле, раздается будто у самого вашего
плеча. Да, это был голос человека, знать которого - значило почи-
тать его. Этот голос чрезвычайно дорог и свят для меня из-за мно-
гочисленных и светлых мгновений, которые связывали нас. Этот го-
лос я знала многие годы и всегда была рада его слышать, особенно
в часы душевного или физического страдания, потому что он всегда
приносил мне луч надежды и утешения.
- Будь мужественной,- тихо и нежно шептал он.- Вспомни о днях,
проведенных нами в сладостном общении, вспомни о великих уроках
природных истин, о многочисленных ошибках людей, пытающихся по-
знать эти истины. Вспомни и прибавь к ним то, что узнаешь этой
ночью в темном городе. Пусть же рассказ о странной жизни, который
наверняка заинтересует тебя, поможет тебе в часы страданий...
Итак, слушай внимательно. Смотри прямо перед собой!
За окном густой белесый туман извивался как гигантская тень
огромного удава, медленно разворачивающего свои петли. Постепенно
туман исчез, превратившись в яркий, мягкий, серебристый свет. Ка-
залось, оконные стекла отражали тысячи лунных лучей и тропическое
звездное небо. Свет этот шел с улицы, затем он переместился
вглубь пустых комнат. Туман протянулся к моему дому через улицу,
словно сказочный мост, соединяющий околдованные окна дома напро-
тив с моим балконом, и не только с балконом, но и с кроватью, на
которой я лежала. Я продолжала смотреть. Вдруг стены и окна на-
против исчезли вместе с самим домом. Пространство за окном заняла
одна небольшая комната в маленьком швейцарском домике. Это был
кабинет, его стены заставлены книжными полками с множеством ста-
ринных фолиантов и современных книг. В центре - большой старинный
стол, заваленный рукописями и письменными принадлежностями. За
столом сидел угрюмый и худой как скелет старик с таким бледным и
изможденным лицом, что свет небольшой настольной лампы двумя яр-
кими пятнами отражался на его широких скулах, как будто вырезан-
ных из слоновой кости. В руке он держал гусиное перо.
Я приподнялась на локоть, чтобы получше разглядеть его, и тут
же видение швейцарского домика, кабинета, стола, книг и писца за-
мерцало и придвинулось ко мне. Оно приближалось все ближе и ближе
до тех пор, пока не скользнуло бесшумно по призрачному облачному
мосту через улицу и не вошло через открытые окна в мою комнату,
остановившись прямо перед моей кроватью.
- Слушай, что он думает и сейчас будет писать,- успокаивающе
сказал все тот же далекий и в тоже время такой близкий голос.-
Сейчас ты услышишь рассказ, который поможет тебе скоротать долгие
бессонные часы и забыть на время боль. Итак, слушай! - добавил
он, воспользовавшись известной розенкрейцерской каббалистической
формулой.
Я попробовала услышать то, о чем он мне говорил. Я сконцентри-
ровала все свое внимание на одинокой фигуре работающего человека,
сидящего прямо передо мной, но не видящего меня. Сначала скрип
гусиного пера, которым старик писал, не напоминал мне ничего,
кроме тихого, почти неслышного, журчания неизвестной природы. За-
тем постепенно мои уши стали различать едва слышимые слова, про-
износимые тихим, слабым и далеким голосом. Я подумала, что чело-
век, сидящий передо мной, наклонился над своей рукописью и читает
свой рассказ вслух и записывает его. Но очень скоро я поняла свою
ошибку. Бросив взгляд на лицо старого писца, я тут же заметила,
что губы его были сжаты и неподвижны, а голос, который я слышала,
был слишком тонок и пронзителен для старика. При каждом слове,
которое выводила на бумаге старая слабая рука, из-под пера выска-
кивала легкая яркая искорка, которая тут же превращалась в звук,
или, по крайней мере, превращалась в звук в моем внутреннем восп-
риятии. И в самом деле, я слышала тихий голос гусиного пера, хотя
вполне возможно, что и писец, и перо находились в этот момент в
сотнях миль от Германии. Такое иногда случается, особенно ночью,
под чьей звездной сенью, как говорит Байрон:
Мы узнаем язык иного мира.
Как бы то ни было, слова, произнесенные гусиным пером, в тече-
ние многих дней жили в моей памяти. Я не испытывала никаких за-
труднений, когда села за стол, чтобы записать их, потому что они
были словно выдавлены на астральных таблицах, возникавших прямо
перед моим внутренним взором.
Таким образом, мне оставалось только переписать и передать их
вам в том виде, в каком я сама получила их. Я не смогла узнать
имени ночного незнакомца. Читателям может показаться, что вся эта
история придумана или просто приснилась мне. Тем не менее, я на-
деюсь, что мой рассказ все же окажется достаточно интересным.
I
РАССКАЗ НЕЗНАКОМЦА
Я родился в маленьком горном селе. Это была горстка швейцар-
ских домиков, прятавшихся в укромной солнечной долине между двух
сбегающих по крутому склону ледников и с высоким пиком за ней.
Вершину его покрывали вечные снега. Туда же я вернулся тридцать
семь лет назад, искалеченный душой и телом, вернулся только для
того, чтобы умереть, если только смерть возьмет меня. Но чистый
бодрящий воздух родины распорядился иначе. Я все еще жив, хотя,
может быть, сил у меня хватит лишь на то, чтобы поведать о собы-
тиях, которые до сих пор держал в глубокой тайне от всех, пове-
дать ужасную историю, которую мне скорее хотелось бы скрыть, чем
рассказать. Причина такого нежелания кроется в образовании, кото-
рое я получил в детстве и юности, а так же в последующих событи-
ях, которые оболгали, обратив в ничто, все самое дорогое, что у
меня было. Некоторые наверняка будут склонны увидеть в этих собы-
тиях высший промысел, я же, однако, не верю в провидение и все же
не могу отнести случившееся к простой игре случая. По-моему, про-
изошедшее представляет собой развитие следствий, вызванных вполне
определенными, прямыми причинами, причем в основе всего лежит од-
на первичная и основная причина, которая и вызвала все последст-
вия. Теперь я уже дряхлый старик, но физическая слабость не ска-
залась на моих умственных способностях. Я помню мельчайшие под-
робности того события, которое стало страшной причиной столь тра-
гических последствий. И это еще раз доказывает реальное существо-
вание того, кого мне бы очень хотелось считать порождением моей
фантазии - о, если бы это только было возможно - порождением моей
фантазии, мимолетным образом лихорадочного кошмарного сна! О, это
ужасное, тихое, всепрощающее, святое и уважаемое Существо! Именно
это сосредоточие всех добродетелей наполнило злобой и горечью всю
мою жизнь. Это он вырвал меня из монотонной, но спокойной и на-
дежной колеи повседневности и заставил меня поверить в жизнь по-
сле смерти, сделав мое чудовищное состояние еще более ужасным.
Чтобы прояснить ситуацию, мне придется прервать свои воспоми-
нания и сказать несколько слов о себе. О, как бы я хотел уничто-
жить этого ненавистного себя!
Я родился в Швейцарии. Родители мои были французами, для кото-
рых вся мудрость мира была сосредоточена в литературной троице -
Вольтер, Жан-Жак Руссо и Гольбах. Образование получил в Германии
в университете. Я вырос последовательным материалистом и убежден-
ным атеистом и не мог себе представить, что какое-либо существо
стоит над или хотя бы вне видимой природы и отличается от нее.
Поэтому я считал химерой все, что не поддается строжайшему анали-
зу наших чувств. Я утверждал, что душа, даже если она имеется у
человека, должна быть материальной. Согласно определению Оригена,
латинское слово incorporeus - эпитет, которым он снабдил своего
бога, обозначает субстанцию, более тонкую, чем та, из которой со-
стоят физические тела и о которых мы, в лучшем случае, способны
иметь лишь смутное представление. Разве то, о чем наши чувства не
дают нам ясного представления, может стать видимым или проявлять
себя как либо в наших ощущениях?
В соответствии со своими взглядами я выслушивал с чувством ве-
личайшего презрения рассказы о зарождающемся спиритизме, а к
одобрительным словам о нем некоторых священников относился с на-
смешкой, часто граничащей со злостью. И в самом деле, последнее
чувство никогда не покидало меня.
Паскаль в восьмом акте своих "Размышлений" признает, что не-
возможно с полной определенностью утверждать о существовании Бо-
га. Как и он, я всю жизнь прибывал в полной уверенности, что ни-
какого экстракосмического существа нет. Я повторял вслед за вели-
ким мыслителем те памятные слова, в которых он говорит: "Я тща-
тельно изучал, не оставил ли Бог, о котором говорит весь мир, ка-
ких-либо следов. Я искал их везде, но нигде ничего не нашел. При-
рода не может предложить мне ничего такого, что не вызывало бы
сомнений и беспокойства". Также как и он, я не нашел ничего, что
могло бы разрушить мои убеждения, часто даже более сильные, чем у
него. Я никогда не верил и никогда не поверю в это верховное су-
щество, но я уже больше не смеюсь над возможностями человека, о
которых так широко говорят на востоке, над силами, которые на-
столько сильно развились в некоторых людях, что по существу сде-
лали их богами. Вся моя искалеченная жизнь протестует против от-
рицания этих возможностей. Я верю в подобные явления и проклинаю
их всегда и везде, что бы их не порождало.
После смерти моих родителей и неудачного судебного процесса о
наследстве я потерял большую часть своего состояния и решил сам
составить себе новое, не столько ради себя, сколько ради тех, ко-
го любил больше всего на свете. Моя старшая сестра, которую я
обожал и боготворил, вышла замуж за бедного человека. Я принял
предложение богатой гамбургской компании и отправился в Японию в
качестве одного из ее младших представителей.
В течение нескольких лет мои дела протекали успешно. Я вошел в
доверие множества влиятельных японцев, чье покровительство позво-
ляло мне путешествовать и заключать сделки в тех местах, куда,
особенно в те дни, иностранцев не допускали. Так как я относился
равнодушно ко всем религиям, меня заинтересовала философия буд-
дизма, единственная религиозная система, которую, по моему мне-
нию, можно действительно назвать философской. Поэтому в свободное
время я посещал самые замечательные храмы Японии и самые значи-
тельные и любопытные из девяноста шести буддистских монастырей
Киото. Шаг за шагом я осмотрел Дай-Боотзоо с его гигантским коло-
колом, Дзеонене, Энарино-Яссеро, Ки-Миссоо, Хигадзи-Хонг-Вонси и
множество других знаменитых храмов.
Прошло несколько лет, и за все это время я не только не изле-
чился от своего скептицизма, но даже и не подумывал о том, чтобы
изменить свое мнение по этому вопросу. Я высмеивал претензии
японских бонз и аскетов так же, как я высмеивал христианских свя-
щенников и европейских спиритуалистов. Я не верил в возможность
приобретения неизвестных и никогда не изучавшихся людьми науки
сил, поэтому я высмеивал подобные вещи. Особенно смехотворными
казались мне слова суеверных и меланхоличных буддистов, которые
учили избегать наслаждений, обуздывать страсти и делать себя оди-
наково нечувствительными и к счастью, и к страданиям для того,
чтобы приобрести какие-то химерические силы.
Однажды, и этот трагический день навсегда останется в моей па-
мяти, я познакомился с почтенным и ученым бонзой, японским жрецом
по имени Тамоора Хидейери. Я встретил его у подножия золотой Ку-
он-Он, и с того момента он стал моим самым лучшим и надежным дру-
гом. Несмотря на величайшее и искреннее уважение к нему, я никог-
да не упускал возможности посмеяться над его религиозными убежде-
ниями и очень часто причинял ему боль своими насмешками. Но мой
старый друг был мягким и добрым человеком, каким и должен быть
буддист. Мои поспешные саркастические замечания никогда не возму-
щали его, и, даже если они были, по меньшей мере, двусмысленны с
точки зрения приличий, его возражения обычно ограничивались фра-
зой: "Подождите и вы увидите сами". Точно также он никогда не мог
всерьез поверить в искренность моего отрицания реальности сущест-
вования Бога или богов. Полное значение терминов "атеист" и
"скептицизм" оставались за пределами понимания этого необычайно
умного и наблюдательного во всем остальном человека. Как некото-
рые почтенные христиане, он не был способен понять, что разумный
человек может предпочесть мудрые заключения философии и современ-
ной науки смехотворной вере в невидимый мир, наполненный богами,
духами, джинами и демонами. "Человек - существо духовное",- на-
стаивал он,- "которое возвращается на землю более чем один раз и
между этими возвращениями его либо награждают, либо наказывают".
Предположение о том, что человек - лишь куча организованной,
сконструированной пыли или праха, было за пределами его понима-
ния. Как и Иеремия Колье, он отказывался признать, что он сам не
более, чем "ходячая машина, говорящая голова, в которой нет ду-
ши", чьи "мысли подчиняются законам движения". Он говорил: "Если
мои действия предписаны мне заранее, как вы утверждаете, у меня
не может быть свободы или свободной воли, способной изменить на-
правление своего действия, так же как и у воды, протекающей в той
реке". Если бы это было так, славное учение кармы, учение о воз-
награждении добродетели и воздаяние за грехи действительно было
бы глупостью.
Таким образом, вся гиперметафизическая онтология моего друга
основывалась на шаткой надстройке метемпсихозиса, на воображаемых
справедливых законах воздаяния за грехи и других столь же бес-
смысленных мечтаниях.
- Мы не можем,- парадоксально заявил он однажды,- надеяться на
жизнь после смерти и наслаждение полнотой сознания, если мы не
построим для этого прочный и надежный фундамент духовности до на-
шей смерти... нет, не смейтесь, друг мой, ни во что не верящий,-
умолял он меня,- лучше подумайте, поразмыслите над этим. Тот, кто
никогда не учился жить в Духе в его сознательной жизни, полной
ответственности, вряд ли может надеяться на то, что ему удастся
насладиться жизнью после смерти, когда он, лишенный тела, оста-
нется целиком в состоянии Духа.
- Что вы имеете в виду под словами "жизнь в Духе"? - поинтере-
совался я.
- Это жизнь в духовной плоскости, то, что буддисты называют
"Ташита Девалока"(Рай). Человек может создать себе счастливую
жизнь между двух смертей постепенным переходом к духовной плоско-
сти и ее возможностям, проявляющимся в его земной жизни только в
его органическом теле и, как вы его называете, в животном моз-
гу...
- Какая бессмыслица! И как же человек может добиться этого?
- Созерцание и сильное желание соединиться со святыми божест-
вами поможет человеку достичь этого.
- А если человек откажется от такого умственного занятия, под
которым вы, по-моему, предполагаете созерцание кончика своего но-
са, что с ним будет после смерти его тела? - насмешливо спросил я
его.
- С ним поступят в соответствии с господствующим состоянием
его сознания, в котором существует множество градаций. В лучшем
случае за смертью последует немедленное перевоплощение и рождение
заново, в худшем - его ожидает состояние "авитчи" или душевных
мук ада. Однако человеку не обязательно становиться аскетом для
того, чтобы слиться с духовной жизнью, которая продолжится после
смерти. От него требуется только одно - постараться приблизиться
к Духу.
- Каким образом? А если человек не верит в это? - снова спро-
сил я его.
- Даже если не верит! Можно не верить, но сохранить в душе ме-
сто для сомнений, сколь бы мало не было это место. И он может по-
пытаться однажды, хотя бы на одно мгновение, приоткрыть дверь
внутреннего храма, и этого будет достаточно.
- Мой почтенный господин, ваши рассуждения очень поэтичны и к
тому же парадоксальны. Не могли бы вы еще немного рассказать мне
об этих таинственных силах?
- Здесь нет никакой тайны, и я охотно объясню. Предположим на
мгновение, что духовная плоскость или духовный уровень, о котором
я говорил - это какой-то неизвестный храм, в котором вам еще не
доводилось быть, и существование которого у вас есть основание
отрицать. И вот, кто-то берет вас за руку и подводит к храму, а
любопытство заставляет вас открыть его двери и заглянуть вов-
нутрь. Вот этим простым действием - тем, что вы заглянули на се-
кунду - вы навсегда устанавливаете связь между вашим сознанием и
этим храмом. Вы уже больше не можете отрицать его существование и
не можете стереть из своей памяти то, что уже однажды входили в
него. А далее, в соответствии с характером и разновидностью ваших
трудов, и, разумеется в пределах, освященных границами храма, вы
будете жить на этом уровне до тех пор, пока ваше сознание не от-
делится от своего жилища в вашем теле.
- Что вы хотите сказать? И что связывает после смерти мое со-
знание, если только таковое существует, с этим храмом?
- Оно во всем связано с этим храмом,- торжественно ответил
старик.- Самосознание после смерти невозможно вне храма духа.
Следовательно, в вашем сознании сохранится только то, что вы со-
вершили на уровне духа. Все остальное окажется ложью и обманом
зрения, оно обречено на гибель в Океане Майя.
Мысль о жизни вне моего собственного тела показалась мне за-
бавной, я потребовал от своего друга, чтобы он рассказал мне об
этом подробнее. Почтенный старик ошибся, думая, что меня увлек
его рассказ и охотно согласился продолжить.
Тамоора Хидейери принадлежал к великому братству храма Дзионе-
не, буддистского монастыря, который известен не только в Японии,
но и по всему Тибету и Китаю. Никакой другой монастырь не почита-
ется так высоко в Киото. Монахи этого братства принадлежат к сек-
те Дзено-доо и считаются самыми учеными среди множества монаше-
ских братств, славящихся своей эрудицией. Более того, они тесно
сотрудничают с ямабуши (аскетами или отшельниками), которые сле-
дуют доктринам Лао-цзы. Так что нет ничего удивительного в том,
что малейший намек на интерес с моей стороны вызвал у священника
поток столь высокой метафизики. С ее помощью он надеялся излечить
меня от неверия.
Здесь нет необходимости повторять длинную и сложную систему
самого безнадежно запутанного и непостижимого из учений. Согласно
его мировоззрению, нам необходимо тренировать себя для духовной
жизни в мире ином так же, как можно тренироваться в гимнастике.
Продолжая аналогию между храмом и "духовным уровнем" он попытался
проиллюстрировать свою мысль. Сам он работал над собой в храме
Духа две трети своей жизни и каждый день несколько часов посвящал
созерцанию. Он знал, что после того, как он сбросит с себя свое
смертное одеяние, то есть то, что он называет "обычной иллюзией",
в своем духовном сознании он сможет снова и снова пережить чувст-
во облагораживающей радости и божественного счастья, которые он
уже испытал, пребывая в храме Духа, или которые должен был испы-
тать там, только после смерти они будут в сотни раз сильнее. Он
много работал над собой на духовном уровне, как он говорил, поэ-
тому надеялся, что будущее справедливо заплатит ему за труды.
- Но, предположим, что, как и в том примере, о котором мы го-
ворили, работающий только приоткрыл дверь храма и заглянул туда
из простого любопытства. Он заглянул в святилище и никогда больше
не переступал порога. Что тогда?
- Тогда,- ответил он, в вашем будущем самосознании останется
только это краткое мгновение, мгновение открываемой двери и ниче-
го более. Наша жизнь после смерти повторяет и производит только
те впечатления и чувства, которые были у нас в мгновения духовной
жизни. Таким образом, если вы, заглянув на мгновение в жилище ду-
ха, таили в своем сердце гнев, ревность или боль вместо смиренно-
го почитания, тогда ваша будущая духовная жизнь, по правде гово-
ря, будет печальной. В ней нечего будет воспроизвести кроме того
самого мгновения, когда вы открыли дверь в порыве гнева или про-
сто дурного настроения.
- Каким образом это будет повторяться? - настойчиво спросил я
его в сильном изумлении.- Что же, по-вашему, со мной случится пе-
ред тем, как мне снова придется воплотиться?
- В этом случае,- проговорил он медленно, взвешивая каждое
слово,- вам придется, скорее всего, открывать и закрывать дверь
храма снова и снова, и время, которое уйдет у вас на это закрыва-
ние и открывание двери, вам покажется вечностью.
Такое занятие после смерти показалось настолько забавно-гроте-
скным и бессмысленным, что меня потряс совершенно непроизвольный
сильнейший приступ смеха.
Мой почтенный друг был сильно напуган, увидев последствия сво-
его урока метафизики. Очевидно, он не ожидал от меня такого буй-
ного веселья. Однако он ничего не сказал, а со все усиливающимися
добротой и жалостью, которые светились в его узких глазах, про-
должал смотреть на меня.
- Прошу вас, простите мне этот смех,- извинилс |
